On-line конференция с Павлом Бардиным

11.03.2009

Беседовали: Сергей Асриянц, Лариса Малюкова
Источник: «Новая газета»

Смотреть видео:

— Добрый день всем, добрый день Павел!

— Добрый день!

— У нас в гостях Павел Бардин, фильм которого «Россия 88», я прочитаю лучше, чтобы не запутаться. На Берлинском фестивале был в показе?

— В секции Панорама.

— И еще на одном — в Ханты-Мансийске?

— «Дух огня» фестиваль называется.

— «Дух огня»? Вести сегодня он-лайн конференцию буду не я один, Сергей Асриянц, и Лариса Малюкова. Если мне позволят коллеги, я задам первый вопрос, с которого хотелось бы начать. «В чем суть фильма «Россия 88» и когда его можно будет посмотреть по ТВ?» Скажем так, два вопроса в одном.

— Это совсем разные вопросы. Хотелось бы иметь ответ на оба, но пока на первый только. Суть фильма в трагедии человека, главного героя, главаря банды скинхедов — Штыка, которого играет Петр Федоров. И трагедия в том, что человек выбрал для себя определенную идеологию и определенное направление жизни, проходит эту историю до конца. И в этом, собственно, наша мораль и наша авторская позиция в том, каков сюжет жизни этого человека. А фильм соответственно о русских фашистах, неонацистах, можно по-разному это все называть, фильм о банде скинхедов. Банда снимает свою жизнь изнутри, поскольку это достаточно распространенная история — скинхеды снимают ролики для Ютьюба (www.youtube.com) сами про себя. Но естественно камера не выключается всегда, когда ролик закончен. И включается иногда для документации каких-то совершенно внутренних событий, а не обязательно таких рекламных акций. Поэтому мы имеем возможность понаблюдать как бы изнутри за этими людьми. Это не документ, естественно, мало того, в первой половине фильма они выглядит так, как, может быть, выглядели скинхеды лет 5-7 назад. Сейчас никто не ходит при полном параде по улицам. Но очень много документальных фактов, на которых мы основывались — это те самые ролики в Ютьюбе, это их переписка, форумы — это все доступно в Интернете. Можно сейчас залезть и по Яндексу найти кучу нацистских сайтов.

— Долго готовились к этому фильму? Как Вы погружались в эту среду?

— В среду мы сильно не погружались, были знакомы уже достаточно давно. Я со всеми субкультурами общался, в том числе и с этой, но, конечно, она очень сильно изменилась за те 12-15 лет, которые прошли с того момента, как я перестал видеться с этими людьми. И у Пети Федорова тоже был такой опыт общения и многие люди в нашей группе как-то сталкивались, как жертва или как человек, который как-то краем проходил по этой тусовке. И в кино периодически встречаешь осветителей бывших скинхедов. И у нас играл один человек, у которого свастика вытатуирована на шее, но он кардинально поменял уже свои убеждения. Поэтому с точки зрения погружения в человеческую среду не было такой задачи прийти в реальное подполье и наблюдать за этими людьми. Достаточно много работали с материалами, в основном с Интернет-материалами. Все лежит открыто, и в роликах, и в тех фотографиях, которые выложены, и можно считать достаточно многое и о характере, и о людях, и о типажах. Примерно полгода я этому посвятил.

— Более того, все жанровые сценки, которые сняты в этом фильме, как я понимаю, их основа и их жанры взяты из реальных фильмов, маленьких фильмов, скинхедов? Сохранено как-то.

— Вот этих ютьюб-роликов. Да мы брали жанры, мы брали какие-то конкретные цитаты. Где-то визуальные цитаты достаточно точные. Большое количество роликов, конечно, принадлежали «Формат-18», поскольку они специализировались на роликах. Но не только они и не только Москва, а от Калининграда до Владивостока. И американские ролики смотрели, объем материала был достаточно большим. Не все с ними знакомились, естественно, Петр Федоров погружался глубже. Кто-то не так глубоко.

— Я уточню. Петр Федоров — это актер, довольно знаменитый после «Обитаемого острова», который в «России 88» сыграл главную роль, монтировал вместе и еще музыку писал.

— Да был режиссером монтажа. Он не то чтобы писал, но он творчески ее обрабатывал, и ребята «вживую» сыграли концерт, который у нас есть в фильме, что нечасто происходит в кино.

— Вообще создание этой картины напоминает немножко студийный театр, потому что сначала собралась компания близких людей, решили что-то сделать, стали собирать деньги, как в старое время. И выстроили вот этот фильм, к которому потом уже присоединились профессиональные продюсеры, только на стадии постпродакшна. Это Анна Михалкова, Александр Шейн, Александр Роднянский. А до этого была только сама съемочная группа, собственно, и все.

— Работали энтузиасты без гонораров. И группа была достаточно большая, потому что и массовые сцены были, и нужно было осуществлять производственный процесс, который в кино не существует без некоторых людей. Хотя обошлись, например, без осветителей. Оператор героически ставил свет сам.

— А как же осветитель, который…

— А это не осветитель. Это товарищ, который актером был. Он там, в кадре есть.

— А, актер. Ну «88» надо расшифровать. Мне кажется не всем понятно.

— Для скинхедов это расшифровывать не надо. «88» — это по буквам алфавита — «HH- Хайль Гитлер». Есть несколько кодовых цифровых обозначений, они очень часто, кстати, используются в никах. Если зайти на какой-нибудь наци-форум, то обязательно можно встретить людей, у которых в никах присутствует цифра 18, 14 и 88. Есть еще несколько буквенных обозначений, по которым тоже можно вычислить, — нацисты это, приверженцы этой идеологии. И те, кто знает… Я вот сегодня ходил на встречу, мне как ориентир дали продуктовый магазин, и прямо на витрине написано — «ACAB». С английского расшифровывается как All cops are bastards — это и футбольное, но это еще и ультрарадикальное сокращение, которое используется скинхедами. Они так отмечаются. Люди ходят и не понимают что это они, но те, у кого глаз уже наметан, знают, что здесь кто-то есть.

— Мне кажется, в фильме еще более поразительна, во всяком случае, эмоционально, чем игровая часть, это часть как будто бы документальная. А это реальное интервью, которое взято на улицах.

— Она даже не «как будто документальное», оно на самом деле документальное.

— Просто документальное, да. Я имею в виду, что как будто члены этой банды ходят с микрофоном с названием выдуманного телевидения…

— 88 телеканал.

— 88 телеканал и с этим телевидением они подходят к людям на улицах, на Тверской, в электричках и спрашивают, как они относятся к…

— К лозунгу: «Россия для русских!»

— Да.

— И это самое для меня…

— Самое страшное.

— …помимо финальной части, это самая страшная часть истории. Даже страшнее финальной части, потому что я и до этого знал статистику, но вот когда она оживает в кадре…

— Очень с хорошими лицами, хорошими людьми, разными, смешными, страшными…

— Разными. Есть и неприятные лица.

— …И милыми, и пожилыми, и молодыми.

— Страх в том, что это люди, которые нас окружают. И очень большая часть из них на Пушкинской площади — 50 на 50, а в электричке гораздо больше — поддерживают лозунг: «Россия для русских!». При этом, явно не считая себя ни нацистами, ни фашистами, ни расистами. Но они уверены в своей правоте. И вот это очень неприятный момент. И хотелось бы по поводу второго как раз вопроса, показать этот фильм как можно большему количеству наших соотечественников, возможно, именно тем, кто поддерживает лозунг: «Россия для русских!». Чтобы они поняли, как их мысли выражаются в более радикальной и конкретной форме, к чему они имеют отношение и что они своими заявлениями поддерживают и подпитывают.

— Напомню Ваш афоризм, который мы вынесли даже в анонс нашей газетной рекламы по поводу сегодняшней нашей он-лайн конференции, что youtube - это прекрасная площадка для нацистов.

— youtube - площадка для всех. Я не сторонник ограничения свобод. Может, сейчас буду отвечать на какой-нибудь незаданный вопрос, но очень хочется. Меня несколько раз спрашивали о том, а что делается?

— Нормально, отвечайте.

— Цензура какая-то, еще что-то.

— Хотя я не эксперт, а всего лишь режиссер и журналист, но я много думал в связи с этими вопросами. И для себя вывел какую-то формулу. Сначала я говорил об образовании, потому что я посмотрел, как это делается в Германии. И, конечно, они эту проблему во многом решили, и они ее как-то законсервировали. Всегда будет радикальная часть общества, но она существует в очень четких законодательных рамках и те, кто эти рамки переступает, мгновенно оказываются в тюрьме. Но при этом я понимаю, что эти люди должны существовать в политическом поле. И без того, чтобы открыть для них парламент и выборы, мы не сможем эту проблему решить. И открыть телевидение. Они должны участвовать в общественной дискуссии. И общественная дискуссия должна быть. И в этом смысле за ролик, где пропагандируется нацизм, безусловно, надо сажать в тюрьму, потому что есть соответствующие статьи и в Уголовном кодексе, и в Конституции. Если человек может эти же взгляды выразить так, чтобы обойти Уголовный кодекс, значит надо с ним дискутировать и надо пускать его в публичную сферу. Иначе это будет зреть, это будет подполье и будет очень много проблем.

— А как, как? У меня это не вяжется.

— Почему?

— Вы представляете себе, пустить человека в парламент, это значит объявить некую предвыборную гонку, где он может участвовать.

— Или в телевизор.

— Значит, он должен пропагандировать свои идеи?

— Он должен пропагандировать их очень аккуратно. Вот тут вторая сторона. Как только он нарушает Уголовный кодекс, должны прийти соответствующие люди, предъявить ему обвинение, запретить ему, соответственно, всякую публичную общественную деятельность и, если суд докажет его вину, посадить его в тюрьму.

— Но для этого должно быть прописано: можно-нельзя. А у нас это не прописано.

— Вот у нас нет, к сожалению, достаточного количества экспертов, которые могли бы отделять экстремистские материалы от неэкстремистских. И не работает, в принципе, эта система, на мой взгляд, потому что количество процессов небольшое, хотя они все громкие, а количество скинхедов — гигантское. А количество людей, которые их поддерживают, себя скинхедами не называют, но являются националистами достаточно крайними, просто, на мой взгляд, огромное и критично. Я уверен, что только открытость общества поможет бороться с проблемой.

— Вообще это было бы конечно замечательно. Потому что метаморфоз куча. Люди боролись с фашизмом 60 лет назад, а теперь их внуки кричат «Хайль Гитлер!». Это странно… Это как бы общим местом стало. Этим не проймешь, что называется. Но как объяснить, что люди кричат: «Россия для русских!» под лозунгом «Хайль Гитлер!». Этому немцу, то бишь, австрияку есть место в России?

— Это большая загадка, логики в этом прямой нет. И в Берлине все очень удивлялись, конечно, появлению свастики в России. Для них это нонсенс, они не понимали как такое вообще возможно.

— Как вообще принимали фильм немцы?

— Очень адекватно, на мой взгляд, это был для них один из главных вопросов, помимо, собственно, а какая реальная ситуация с национализмом в России. Ситуация, по-моему, очень нехорошая. А принимали адекватно, мы этому были очень рады, поскольку это была премьера, первый публичный показ и, конечно…

— И не один, целая серия показов.

— Да, четыре показа, обсуждение со слушателями после каждого показа. Конечно, это был волнительный момент. Потому что если бы там нам предъявили обвинение в том, что мы как-то некорректно показали проблему и скатились либо в оправдание этих людей, либо в какой-то плакат и агитку — это было бы очень нехорошо и мы были бы расстроены и задумались бы о прокатной судьбе фильма. Это, возвращаясь к вопросу номер два. Так как в стране, где очень четко понимают суть этой проблемы и очень здорово, по-моему, с ней борются, нам дали «зеленый» свет, я считаю, отобрав на этот фестиваль, мне кажется наши граждане ничем не хуже. Сегодня я слушал по «Культуре» «Хоттабыча» радиопостановку. Там была замечательная фраза: «Можно называть людей баранами, но не надо делать из них баранов», — сказал Волька ибн Алеша Хоттабычу. Вот это как раз наша история.

— А что сейчас с прокатом? Вообще есть какие-либо подвижки?

— Значит, поданы документы на прокатное удостоверение - этим занимаются наши коллеги. По поводу подвижек — не знаю. У меня ощущение, что какое-то недовольство нами есть. По крайней мере, когда я открываю Интернет, читаю про нас, я читаю такие слухи.

— Вот странная вещь. Я приехала с фестиваля в Ханты-Мансийске на день раньше, я хотела посмотреть список лауреатов и с большим трудом обнаружила, где-то в пятой маленькой заметке, название картин, которые получили приз жюри. Даже в РИА Новостях только иностранные картины. Можешь себе представить участие русской картины в каком-то международном конкурсе, и не написано в информационных агентствах всех, что это наша картина победила. Там была картина словацкая, аргентинская, турецкая. Ну, прекрасно. Есть такое ощущение, что немножечко она замалчивается.

— Я хотел бы продолжить. Лариса Малюкова писала все, что касалось Берлинского кинофестиваля. У нас большой материал по поводу «Россия 88». А что-нибудь еще где-нибудь было кроме «Новой газеты»?

— Знаете, очень много прессы. Так как я тоже немножко журналист, то, как мне кажется, я примерно понимаю функционирование нашей системы цензуры и самоцензуры. У меня ощущение, что достаточно жесткий блок на острые темы стоит на телевидении на больших каналах, особенно, на Первом и на России. Возможно, это касается информационных агентств. В прессе, тем более, которая традиционно считается либеральной, естественно, позволено писать все. Никто ни откуда не будет звонить просто потому, что это такой рыночный подход. Да, есть вот огромная аудитория, на которую есть смысл влиять с точки зрения больших цифр, и есть небольшая прослойка, которой позволено думать и говорить все, что они считают нужным, поскольку это не оказывает существенного влияния. Пока, мне кажется, рано еще говорить о том, что разрешили наш фильм или запретили, какой будет прокат. Хочется подождать хотя бы еще пару тройку недель. Конечно, хочется выйти в прокат на волне интереса к фильму, который благодаря двум фестивалям, как мне кажется, появился, и есть какое-то обсуждение в прессе и блогах.

— А Вы показывали директорам кинотеатров, кому-то еще, прокатчикам? Вот интересно.

— Я лично нет. Тут вот история наших коллег, я подозреваю, что они это делали.

— И как они реагировали, неизвестно?

— Пока мы ждем встречи и общения на эту тему. Посмотрим, но я хочу быть оптимистом.

— Получается?

— Пока да.

— А реакция зрителей в Ханты-Мансийске и в Берлине сильно отличалась? И какова она была?

— К счастью, нет. В Ханты-Мансийске тоже была молодежь, которая купила билет и пришла. Нам сказали, что молодежь не выходила, досидела до конца. И финальные титры тоже посмотрела. И потом с большим интересом подошла к плакату, и смотрели, кто сделал, что сделал.

— Спрашивали они или у Вас не было встреч?

— Не предусматривает формат российских фестивалей, насколько я понимаю общения с публикой, хотя зря. Это очень интересный и полезный опыт. Мне кажется, что было бы очень здорово, если бы какой-нибудь наш фестиваль его у Берлинале его перенял.

— Странная картина была бы, если бы ханты и мансы ходили и кричали: «Россия для русских!».

— Там ведь не только ханты и мансы, они там этническое меньшинство. Лариса замечательно в своей статье описала историю этого городка. Мы побывали с Петром Федоровым в одном из первых бараков. Жизнь там совершенно не поменялась. Это, конечно, удивительная история. Один из самых дорогих городов России, высокотехнологичный, с прекрасными дорогами и, к сожалению, все равно есть люди, которые живут без воды, с печным отоплением. Женщина, которая нас пустила в гости к себе, в 73 году она переехала жить в этот барак. И с 73 года мы поняли, что там появились только иконы, которые стало можно вешать. Никаких технологических новшеств не появилось, только духовные.

— Паша, я знаю, что Хью Хадсон — председатель жюри, известный американский «оскаровский» режиссер подошел к вам и о чем-то разговаривал по поводу картины. Его понравилась картина, что он Вам сказал?

— Вы знаете, это история больше Хью Хадсона, чем моя. И если он сочтет нужным когда-нибудь ее рассказать, мне было бы это очень приятно и важно. Мы очень хотим, чтобы картина вышла в прокат, поэтому возможно некоторые вещи я не имею права говорить, для того чтобы не навредить фильму. Если я пойму, что почему-либо прокатная судьба картины не складывается…

— Мы еще раз с Вами встретимся и обсудим все подробно.

— Может быть, Вы пригласите меня, если будет какой-то интерес, и я расскажу что-нибудь еще.

— В том числе и сложности показа кинофильма «Россия 88» на фестивале в Ханты-Мансийске. Мы это обсудим отдельно в другом формате. Вот такой вопрос. Очень интересная тема в Вашей картине — это тема восприятия скинхедов окружающей средой — семьями, соседями, там такие трагикомические моменты в фильме. На самом деле, мы с Вами об этом говорили, мне кажется людям это вообще интересно. Вот как скинхеды живут среди нас, прекрасно ладят с нами, как это происходит?

— Наше общество очень перемешанное. Я сколько раз наблюдал — за одним столом сидят мент и бандит. И точно так же могут оказаться за одним столом — еврей и скинхед. Поэтому на уровне личных контактов действительно очень много перемешано и жизнь это вообще такой трагифарс.

— За одним праздничным столом, Вы имеете в виду, а не случайно.

— И праздничным столом, в том числе.

— Такие у нас праздники.

— День Победы, например.

— Может быть, это даже хорошо. Пока общество не настолько разделилось, не появились какие-то жесткие социальные гетто, есть возможность коммуникации одних с другими, обмена мнениями. И вот эту бы возможность бы не упустить как раз.

— Это общество, где еще отмечаются День Победы и день рождения Гитлера. И продается «Майн Кампф» за 600, по-моему, рублей.

— Можно скачать в Интернете бесплатно.

— Конечно.

— У меня была подборка страниц 300. Это именно то, что они сами пишут. Это то, что было важно для меня по фактуре. Еще огромное количество литературы всяческой и даже сегодня я заходил в книжный магазин — нет откровенно нацистской литературы, но целая полка «русский национализм», «национализм, как единственный путь России». Огромное количество книг. Что-то такое про псевдо антисемитизм и какой-то еврейский заговор.

— Библиотека.

— Это все доступно. Опять же мне непонятно почему, да? С одной стороны проблемы в обществе открыто не обсуждаются, что необходимо. С другой стороны достаточно экстремистская литература или, по крайней мере, «с душком», появляется на прилавках. Некоторые достаточно ответственные чиновники позволяют себе совершенно невероятные высказывания о мигрантах, например. И вот это очень плохо. Мне кажется, лучше открытость, но неизбежность наказания, чем легкий уход от такого наказания и, вообще, неопределенность понятийного аппарата, но при этом абсолютная закрытость.

— Да, вот такое иезуитство. Вот недавно была передача на канале НТВ с Минаевым. Там выступал депутат Митрофанов из фракции Жириновского, который давал просто рецепты, как бороться с иноверцами, которые в малых городах. Он сказал: «Ведь есть же города, в которых решена эта проблема. Приходят хорошие крепкие ребята, свои…

— Он имел в виду братву, которая выгоняет…

— Он не сказал слово «братва», но которая вежливо разбирается на местах. И нет больше никого.

— Пару лет назад, нынешний представитель России в ООН, если я не ошибаюсь, вместе с товарищем Беловым…

— Господин Рогозин?

— Да. Они на ВДНХ кричали — демократию надо выносить на улицы! Это было с таким достаточно серьезным оттенком националистским все.

— Вместе с тем, можно какие-то претензии к картине предъявлять? С точки зрения драматургии, там еще каких-то, но…

— Знаете, я хотел бы сразу оговориться, потому что вот это для меня, как для режиссера, слышать неприятно. Я знаю несколько слабых мест, но о них нам не говорил никто ни разу. Драматургия там сломана специально, абсолютно.

— И финал сломан специально?

— Потому что иначе не было бы правды и не было бы вовлечения. Тут я готов как бы с художественной точки зрения спорить с критиками, потому что это абсолютно специальный прием, который мы очень долго выверяли, мы очень долго искали границы жанра и с операторами, и с актерами. И у меня еще на стадии сценария был спор с одним известным драматургом…

— Профессиональным?

— …профессиональным, который сказал: «Трехчастная композиция, конфликт с самого начала. Я тоже знаю все эти правила». И я считаю, что нужно оценивать не по канону, а по эмоциональному вовлечению. Если оно произошло, то, значит, картина работает. Если не произошло — значит, действительно, мы поработали неудачно. У меня ощущение по реакции зала, что она все-таки происходит, что для меня самое важное, а не важно по каким правилам мы это сделали. Мало того, одна девушка, наша знакомая ее зовут Глаша, режиссер, она даже призналась, что ее дважды стошнило. Вот такая физиологическая реакция мне кажется высшим проявлением признания нашего фильма, хотя ей он не понравился.

— Неожиданно. Но я хочу сейчас про другое сказать, очень важную вещь, про то, что этот фильм не плакат и не лозунг даже антифашистский. И это очень важно. Мне кажется, что самое интересное в этой картине - то, как рассматривается среда скинхедов. Для нас кроме, качеств кинематографических, это потрясающе интересное социальное исследование. Потому что мы об этом ничего не знаем или мы говорим, что это плохо или хорошо. И когда это показано изнутри, через психологию этих людей, мне кажется, что это очень важно. Поэтому я хочу Вас спросить о том, Кто они такие, эти скинхеды, как Вы об этом думаете? Это очень интересно.

—Я, собственно, читал чужие книжки, начиная от «Приглашения на геноцид» про протоколы сионских мудрецов, и заканчивая какими-то социологическими статьями. Все-таки основа — в социально незащищенных слоях общества.

— Мы говорим о большой массе людей, скажите какие там цифры, сумасшедшие.

— Очень разные цифры. Я опять же по журналистской работе с этим сталкивался — от 10 до 50-60 тысяч скинхедов.

— Я где-то считала, что до миллиона, а также сочувствующих…

— Ну, миллион, это сочувствующих. Сочувствующих, я думаю, что еще намного больше на самом-то деле. Все-таки скинхеды — это субкультура. Миллиона их точно в России нет. Вопрос, какое количество футбольных правых фанатов включать в это понятие.

— И как они все время куда-то двигаются в зависимости от этого.

— И как они двигаются.

— И где очаги?

— Милиция иногда говорит, что у нас нет скинхедов. А иногда начинают операцию «Скинхед» и кладет бритых мордой в пол. Футбольные фанаты, безусловно, одна из питательных сред и очень перемешанная со скинхедами, хотя, безусловно, не все футбольные фанаты скинхеды. Но есть отдельные группы внутри, которые явно принадлежат к ультраправым националистическим группировкам. И поведение фанатов «Зенита» явно показывает, что среди них достаточно много ультраправых. В основном это ребята с проблемами в семье, социально незащищенные, на которых общество наплевало просто. При такой социальной позиции очень удобно ложится идеология о всемирном заговоре и каких-то мифических виноватых богатых дядях еврейского происхождения, которые отвечают за то, что происходит. Очень сложно взять на себя ответственность за свою жизнь самому и что-то добиться. Гораздо проще сбиться в стаю, сказать — виноваты они…

— И простая схема должна быть очень, самое главное.

— Схема очень простая, потому что, когда нет какого-то базового образования и какого-то достаточного уровня культуры, то, конечно, простая схема она намного более приемлема, чем сложная система ценностей, какой-то многогранной мир с множеством оттенков. Это очень сложно уместить сразу. А простая схема ложится легко, я думаю, что за один вечер человека можно завербовать. А вот для того, чтобы наоборот попытаться его перенастроить, одного вечера явно будет мало.

— Вернуть его.

— Развернуть.

— Но как я понимаю, Ваш фильм рассчитан еще и на эту аудиторию, она одна из целевых аудиторий этой картины.

— Будем надеяться, что все-таки основная целевая аудитория — это просто те, кто ходит в кино. А среди тех, кто поддерживает эти идеи — все-таки больше ориентируемся на сочувствующих, а не непосредственно на тех, кто ходит с ножами по улицам. Потому что очень сложно человеку вернуться к тому, кто убил. Это какая-то серьезная черта, переступив которую, очень тяжело включить «задний» ход.

— Частично об этом Ваша картина.

— Да, она об этом. Про ребят, которые заигрались и доигрались.

— Я не зря упомянул нашего представителя в ООН, потому что наш читатель Vorobyevsriy задает несколько вопросов. «Хотелось бы узнать контролируются или, может быть, даже организуются, по Вашему мнению, эти националистические и фашистские движения российскими властями, пытающимися таким образом перенаправить народное недовольство режимом на «инородцев» и «мигрантов»? Не связано ли это с тем, что очень многие убийства, совершенные, судя по всему, на националистической почве, остаются нераскрытыми»?

— У нас вообще традиционно, если начать с последнего, наверное, имеется в виду убийство Маркелова и Бабуровой, убийства заказные, если и раскрываются, то на уровне исполнителя, а не заказчиков. Это большая беда, как мне кажется, нашего следствия. И это не касается только убийств на националистической почве. Это касается и бизнес заказных убийств, и политических, любых. Кто убил Влада Листьева?

— И Анну Политковскую?

— И Анну Политковскую, и еще с десяток фамилий? Мы не знаем. Очень хочется узнать, очень хочется активного участия на самом верху исполнительной власти в этих расследованиях. Я не знаю, что это — политическая воля или слабость следствия? Для этого нужны какие-то документы, поэтому на этот вопрос ответить тяжело. Точно также как вообще, в принципе, о статистике убийств. У меня ощущение, что она несколько хуже, чем тот список, который мы демонстрируем за 2008 год. У нас данные Московского бюро по правам человека и центра «Сова».

— Я уточню, чтобы читатели и слушатели поняли, речь идет о финале фильма, в котором идет список людей, которых убили в 2008 году. Это прямо в самой картине.

—Что общее, и это действительно их такой фирменный, если можно назвать, почерк — они убивают ножами. Поэтому очень часто, возможно, приписывается, если какой-то человек с узбекской или киргизской, или таджикской фамилией зарезан и неизвестны мотивы, и неизвестны убийцы, могут приписать скинхедам. Но, я думаю, что замалчивается еще большее количество преступлений, поскольку…

— Которые идет как хулиганства.

— Я не знаю, как они вообще проходят, потому что известная история, что статистику портить нельзя в милиции. Я работал в «Криминальных новостях» и об этом, и про это знаю не понаслышке, подлинно статистики по преступности, я считаю, у нас в стране просто нет. Потому что страшно это показывать начальству, я думаю, а тому, в свою очередь, своему начальству. Насколько националисты встроены во власть? Сложно сказать, для начала надо ответить, насколько власть однородна. Я этого тоже не знаю. Вот есть борьба либералов с силовиками или нет? Вот Рогозин. Явно человек националистических убеждений, насколько он поддерживаем властью в этих убеждениях. Или просто у власти такой недостаток кадрового ресурса, что даже такого человека привлекают к участию в своей работе. Это все вопросы.

— Да не где-нибудь, а на международной арене, между прочим.

— Да.

— Представительской.

— Это все вопросы, которые хотелось бы адресовать власти, а не мне, потому что я человек маленький и у меня на них ответов нет. Очень здорово, что эти вопросы формулируются, но хочется задавать их по другому адресу. Я бы тоже их задал. Есть достаточно известный факт, что когда были еще «Идущие вместе», а не «Наши», у них было боевое крыло — футбольные фанаты. И среди этих футбольных фанатов было очень много членов «ОБ 88», которые в свою очередь громили Царицынский рынок, и откровенная нацистская скинхедская группировка. Это случайность или не случайность? Знал об этом только Василий Якеменко или он об этом сам не знал? Или об этом знали те люди, которые ему давали деньги на эту организацию? Очень много вопросов, которые хотелось бы задать.

— «Большие» дяденьки не ходят даже на предвыборные дебаты.

— Вот для этого, мне кажется, и должно быть открытое общество, потому что даже сами националисты не едины внутри себя. Я читал на их форумах, многие считают ДПНИ кремлевским проектом. Если бы были открытые дебаты, хотелось бы, чтобы они задали этот вопрос тем людям, которые отвечают за выборы, тем людям, которые взаимодействуют с политическими партиями или с Госдумой. А такие вопросы у них нет возможности задать, и возможно многие националисты-маргиналы не были бы настолько маргиналами. Безусловно, они бы были «правыми», они все равно бы были носителями своих вот этих ксенофобских идей, но они вышли бы в легальное поле и были бы менее опасны.

— В фильме есть эпизод, где представитель власти подходит к скинам и предлагает сотрудничество. Я слышала, что частично этот диалог списан откуда-то.

— Он взят из переписки двух националистических лидеров. Я не знаю, кто это, потому что они писали под никами. Переписка была взломана АнтифаХакТим. Там было очень много информации в этих взломах. Я не стал копировать личную информацию о телефонных номерах, почте и так далее. Но какие-то места из переписки я взял. И я уверен, что это правда. Что, действительно, на каком-то уровне власти есть люди, которым им помогают. На каком? — это большой вопрос. И очень важный вопрос. А то, что помогают, это очевидно по тем же роликам и по тому же Тесаку, например, который был неизвестный никому молодой человеком, а потом вдруг он вывозит в лес большое количество людей, они одеты в форму, у них палатки, у них появилась какая-то организация. Откуда это?

— И огромное количество роликов.

— Это снимать как раз несложно. Такие ролики я тоже могу дома снимать, понимаете? То, что мы сняли кино — это не значит, что нас кто-то поддержал из Кремля. Мы его сами сняли. Это как раз можно. Но там был явно какой-то качественный скачок. Кто-то им помогает. Кто? Не знаю, может лидеры одного из националистических движений. Этих движений достаточно много, но они друг с другом конфликтуют, к счастью.

— Может кто-то, кто хочет ими манипулировать?

— Может кто-то, кто хочет ими манипулировать. Может быть, что он даже сам не знал, кто ему помогал, если ему кто-то помогал. Опять же, в роликах видно — это уже не ролики Тесака, а ролики других людей, которые гораздо более серьезные. Взрослые мужчины в шапках-масках, с автоматами бегают по полосе препятствия и стреляют — огневая подготовка, «рукопашка», потом сжигают свастики в лесу. Это все не мы придумали, это все мы нашли в Интернете. Причем, там они и страшнее, и смешнее, чем у нас. Мы все-таки выдержали в этом смысле какую-то грань, потому что иначе это был бы абсолютно неподцензурный фильм. Взять хотя бы известный ролик «Казнь таджика и дага».

— Да это известный случай. У меня такой вопрос есть. Мне так кажется, это мое личное ощущение, что разговор о том, что люди не были готовы к рыночным реформам, помните, это были разговоры в середине и конце 90-х. Мне кажется, что люди больше всего были не готовы не к этому. Вот после той «накачки», ужасы, которые произошли в России — взрывы домов, две чеченских и так далее, и так далее. У меня есть полное ощущение, вот сейчас, развенчайте, я этому буду рад, что шокировать людей просто очень трудно чем-то в современной России. Вот просто трудно. И поэтому невозможны свободные диалоги, поэтому невозможна открытость. Потому что люди просто не шокируются, они прячутся.

— Я смотрел вчера выступление Суркова, по-моему, на конференции «2020». И он говорил как раз о том, как я понял его речь, что наши люди не готовы к свободе.

«Стратегия 2020» — это перспективный план развития страны. И он говорил о том, как я сформулировал для себя, пытаясь сделать какую-то «выжимку» из этой речи, что не надо давать свободу нашим людям, что она может быть использована совершенно неправильно и они к ней не готовы.

— Суверенная демократия. Это он изобретатель.

— Да, я знаю. Мне кажется это ошибка, потому что так мы никогда не придем к настоящей демократии, а всегда будем балансировать на грани суверенной. Причем, в моменты кризисов будем откатываться очень сильно назад. Мне кажется, что такой кризис может выдержать только открытое общество. Хотя я слышал и другие мнения, что если бы не замалчивалось то, что сейчас происходит в регионах, где закрылись градообразующие предприятия, страна бы уже взорвалась. А так есть некая видимость спокойствия и кризис не развивается, а он как-то стабилизируется на какой-то точке, ниже которой мы были готовы упасть. Это такая сложная материя. У меня тут просто принципиальная позиция: что свобода лучше, чем несвобода. Возможно, с какой глобальной геополитической точки зрения я неправ, но мне кажется, неправы те, кто исповедует глобальную геополитику, манкируя интересами обычных людей.

— Да.

— Мы как-то ушли в сторону от фильма очень далеко, может слушатели присоединятся?

— Никуда мы далеко не ушли. Ставим вопрос, а Вас не пугает судьба Иуды, задает вопрос Stan некий, который зарегистрирован на нашем ….

— Ну, хотелось бы Stana в свою очередь спросить, а кто, собственно, Иисус? Не знаю, Рогозин, или кто? А, во-вторых, есть же история про то, что Иуда взял на себя миссию искупления и он страдал, что он предатель вынужденный, а не по желанию. Это его миссия была. Не знаю, мне кажется, что мне такая высокая судьба не уготована. Мы кино сняли и хотим, чтобы оно было показано зрителям. А герои — это совсем другие люди, возможно, те, кто будет делать, какое-нибудь опасное журналистское расследование. Или те, кто в боевых отрядах Антифа пытаются найти самых отъявленных убийц-нацистов и как-то с ними расправиться. Что тоже такая «скользкая» тема, потому что отвечать убийством на убийство — это очень тяжелая ответственность, которую на себя брать, не знаю, нужно ли человеку.

— Еще ни один скинхед не видел Вашей картины?

— Я думаю, что нет, хотя у нас была пара закрытых показов для друзей. И из такой творческой тусовки, я знаю пару человек, которые приверженцы вот этих националистических идей.

— Сочувствующие.

— Сочувствующие. Они видели, но это, вообще странная история. Как такие люди могут в этой тусовке существовать, здороваться с евреями и говорить: Вы наши хорошие друзья. А потом пропагандировать что-то совершенно другое.

— Но это история отдельных хороших евреев, почему она всегда была всю жизнь даже при нацизме и фашизме, помните?

— Мне ближе люди, которые выдерживают какую-то идеологию, т.е. какой-нибудь откровенный антисемит, который руку не подаст, он даже как-то симпатичней и понятнее, чем какая-то неопределенная личность, сама по себе достаточно слабая, он и в морду дать никому не может. Он источает какой-то яд, причем, делает это настолько аккуратно, чтобы еще самому в морду не получить. Таких людей видели, я подозреваю, что даже я их видел, они ушли как раз с титров. Есть такой критерий, мне кажется, что те, кто уходит из этого списка погибших…

— Это не титры, это именно список.

— Это список погибших, он просто вместо титров.

— Да. Потому что с титров уходят многие, это совершенно другая серия.

— Это другая история, это не титры. Те, кто уходит с титров, ну, ради бога, понравился фильм или не понравился. Те, кто уходит в момент, когда показывается список жертв, история этически неправильная, т.е. либо человек эмоционально глух, либо он явно против фильма. Я видел двух человек, которые вышли, чуть ли не плюясь, мне показалось, что это были вот такие люди.

— На сайте я смотрела, зашевелились против Вас так активно.

— Ну, ради Бога, это тоже хорошо.

— Я имею в виду наци-сайт.

— Насколько я знаю, у нас есть сайт фильма такой очень скромный и простой, мы сейчас будем предпринимать усилия, для того, чтобы там появился какой-нибудь интерактив там, может быть, появился. Там мы до сих пор не успеваем заполнить графу — «Мы против фашизма». Хочется, чтобы люди просто высказывались, почему они против фашизма? Чтобы объяснять, что это за зло. Но, тем не менее, было около 65 тысяч уникальных хостов, по-моему, это так называют посетителей, которые туда заходят. Мне сказали, что большая часть из них пришла с правых ресурсов по ссылкам.

— Скажите, а отсутствие этого документа, который называется «Прокатное удостоверение»?

— Да.

— Он предполагает, что фильму нельзя показываться в Интернете, например? Или Вы сами принципиально не хотите такого варианта?

— Знаете, тут такая история. Мы вложили деньги, и наши коллеги вложили деньги. И есть надежда хотя бы их вернуть. Нам это, например, пригодилось бы для раздачи долгов и съемок следующего фильма. Помимо этого у нас еще вся группа на проценте, а не на гонораре, поэтому хотелось бы хоть что-то людям заплатить. И если фильм сначала появится в Интернете, а потом через какое-то время выйдет в прокат, то это никому не интересно.

— Билеты не имеют право продавать.

— Да.

— Об этом я и спрашиваю.

— И DVD прокатное, по-моему, Вы не имеете право делать.

— Без «прокатного», по-моему, никакие коммерческие продажи. Поэтому мы хотим подождать этого Удостоверения и попытаться все-таки фильм выпустить в коммерческий прокат, хотя, если не будет такой возможности, я, конечно, двумя руками за Интернет. Мало того, что обсуждаются различные концепции проката, мне очень симпатична концепция, в которой фильм выходит сразу на всех носителях так, чтобы человек, который любит кино, и считает, что нужно смотреть фильм в кино, он пошел бы в кинозал.

— А кто дома — купил бы DVD.

— А кто дома, купил бы DVD. Кто хочет смотреть дополнительные материалы и разглядывать фотографии актеров — купил бы DVD подороже, а кому это неважно — купил бы DVD подешевле, где один только листочек вложен. А кто вообще не задумывается о качестве, но ему важно посмотреть, скачивает фильм в Интернете и делает добровольный взнос или не делает его. Эта история у нас, может, конечно, что называется, «не проканать». В Германии, например, я видел бар, где можно зайти, пить сколько хочешь, а платить сколько посчитаешь нужным. Я с трудом представляю себе такое заведение в Москве.

— И газеты лежат, которые берешь и оставляешь мелочь.

— Пока, к сожалению, я не представляю себе такой истории в Москве.

— Не лучшее время для коммерческих мероприятий.

— Да, совсем не лучшее время для коммерческих мероприятий, но и у нас то и затраты минимальные.

— Ну и некоммерческое мероприятие хочет вернуть довольно небольшие деньги и это несложно.

— Я могу сказать, что я свои деньги потерять был готов изначально, поэтому если будет только история Интернет-прокат, ну, я не сильно огорчусь. Огорчение будет в другом, что благодаря нашим коллегам, мы сделали фильм в кинокачестве, как мне кажется, и он выдерживает не «Пушкинский», может быть, но вполне приличный зал человек на 500.

— Расскажем о работе оператора, совершенно невероятной.

— Надо сказать еще о фигуре оператора. Это отдельная история. Сергей Дандурян известен в кругу творческой богемы. Он человек яркий, снимал очень много роликов, клипов, реклам, но, к сожалению, у него художественный фильм есть один, который никто не видел. Половина самого лучшего фильма, с которого очень достойно ушел. И собственно наше кино. Он человек, который привык работать с большими бюджетами, с кранами, с пятнадцатью осветителями, со вторым оператором и так далее, и так далее. У нас было только четыре вгиковских студента, которые помогали ему бросать фокус и техник тех, кто переставлял нам камеру. И больше никого. Это было такое испытание. Он еще был очень колоритный человек. Он ходит там в какой-нибудь оранжевой шапке, синих очках, в каком-то невероятном шарфике. Поэтому это было еще наше оправдание, когда мы брали интервью и спрашивали людей — поддерживаете ли Вы лозунг «Россия для русских!» — нас точно не могли принять за банду скинхедов, потому что за камерой был Сергей Дандурян. Было очень интересно, когда мы ходили снимать на рынок. Я попросил его одеться…

— Черкизовский, по-моему?

— Да, конспиративно. Он пришел опять-таки в оранжевой шапочке, в синих очках, но главное, что мне кажется, то есть я в этом уверен, что он очень талантливый человек, поскольку у нас главная точка споров была по поводу того, что надо всю картину продержаться на субъективной камере. Притом, что не будет какого-то экшена. И не будет драматического сюжета, который с самого начала будет вовлекать, но нужно с помощью камеры обязательно попытаться передать эмоции того человека, который стоит за камерой. Мы набросали несколько типичных черт характера, которые определенным образом отражаются на способе съемки, моменте выключения и включения камеры, тех кадров, которые он снимает в определенном эмоциональном состоянии. Я считаю, что (это не мне похвала, абсолютно, это похвала Сергею) это блестяще получилось. Хотя вначале он говорил, да, это все ерунда! Да все так говорят, а потом получается как обычно. Но мне кажется, что ему это как раз удалось. Конечно, мы анализировали опыт других фильмов, снятых методов субъективной камеры, и хотелось сделать по-другому. И чего мне не хватало в тех фильмах, которые я видел, это человеческие отношения между героями были достаточно неразвиты. Либо на визуальные эффекты был упор, либо какое-то нагнетание ужаса. А нам было интересно про «человеческое» это сделать. И тут камера должна была быть очень «живой».

— Объясните для зрителей, почему так важно было, делая картину в стиле youtube, снимать ее не на видео, а на кино.

— Чтобы потом это можно было показать в кино. У меня, конечно, первая мысль была сэкономить и снять, конечно, на видео.

— Принципиально другой бюджет.

— Да, это раза в 2-3 меньше денег и меньше проблем и со звуком, ну, намного меньше всяческих проблем. И Сережа уперся и сказал — кино! Я понял, что для меня тоже это важно. И очень важно, чтобы именно Сергей снимал эту картину. В результате именно поэтому, мне кажется, благодаря усилиям Сергея, она выдерживает большой экран, потому что, если бы мы снимали абсолютно в их стиле, это было бы с художественной точки зрения абсолютно неудобоваримо. Просто тошнота была бы не от истории, а я, надеюсь, что она была от истории, от качества картинки. Хотя в Германии был не очень удобный зал, с моей точки зрения, там было их три, и один был не очень — именно для нашего фильма. Потому что огромный экран и первый раз на первом показе в этом зале люди сидели на первом ряду, на втором показе в этом зале — зал был практически полным, но первый ряд был пустой.

— Невозможно смотреть.

— Физиологически просто неприемлемо для вестибулярного аппарата даже.

— А, из-за камеры, там же подвижные камеры все время.

— Камеры были в меру подвижными, мы старались как-то тоже под какой-то гранью пройти. Это должен быть обычный зал, это не должен быть IMAX, безусловно.

— Мы говорили о криминале, о той истории, когда некий партлидер приходил договариваться с бандой скинхедов. А кто потенциальный спонсор фильма подобного рода и просто проявления искусства в этой сфере, в сфере антифашистской?

— Нашего фильма?

— Да.

— Не знаю. К счастью, нашлись партнеры, которых Лариса уже упоминала, которые посчитали что и фильм хороший, и гражданская позиция соответствует, ну, по их словам.

— Я имею в виду тех, кто дал бы деньги на проект, на будущий проект. Не только Ваш, а вообще. Есть ли пример в мире, когда в этом деле принимает участие государство?

— Наверное, есть. Я читал заявление Авдеева о том, что сейчас нужны фильмы социальной направленности против ксенофобии, наркомании и так далее, и так далее. Но они должны быть неполитическими. В этом смысле я понимаю, что если бы мы подали заявку на наш фильм, возможно мы денег не получили бы, потому что снять неполитический фильм о ксенофобии, я считаю в нашей стране невозможно, как и в любой другой. На счет госфинансирования — не знаю. Но, честно говоря, не очень хочется прибегать к государственным деньгам.

— Замечу, это редкое заявление для российского кинематографиста. (Смеются.)

— То есть очень хочется, а с другой стороны — не очень хочется. Если будет другая возможность, я бы с удовольствием воспользовался бы ей.

— Я не зря задаю, извините, пожалуйста, этот вопрос, потому что я хочу задать следующий вопрос. Кризис грядет, и мы все его чувствуем. Это уже не просто слова, это действительно так. И прогнозируют, что это будет жуткая история к середине лета, к осени. Наше телевидение и многое что в нашем искусстве — полнится плохими западными копиями. Во времена великой депрессии, известный факт, расцвело кино, Голливуд расцвел. Что у нас? Не дадут ли у нас возможности расцветать плохим копиям, всяким «сериальчикам» и фильмам ура-патриотического и прочего развлекательного свойства.

— У меня есть опасения и они не сегодня родились, а еще достаточно давно. Все-таки госфинансирование будет направляться на ура-патриотическое кино. И в кулуарных разговорах я уже знаю о том, что уже пара таких сценариев запускается.

— Есть же такая программа, которая существует.

— Просто необязательно это госфинансирование впрямую, что Минкульт дает деньги или вот эта новая структура Совет по кино. Это может быть какой-то частный фонд, но который как-то связан с государством. Мне это не очень нравится. В частности, я слышал про один фильм, где Украина выставляется нашим историческим врагом. Мне это кажется чудовищной глупостью, за которую потом будет стыдно. Очень жаль! Есть надежда на то, так как все подешевело, и работы нет, то юные и не очень кинематографисты будут сбиваться в команды, снимать кино, которое они считают нужным. Мне, например, продюсеры ни разу не предложили снять кино, которое я хочу. И с моими сценариями не работали никогда. Я приносил иногда, получал отказ. Контакты все с продюсерами строились по другому принципу — мне давали какой-то сценарий, я соглашался или не соглашался, переделывал или не переделывал, а потом обычно меня выгоняли.

— Как одна продюсер даже Вам заявила, интересное заявление сделала, «что вообще Вы намерены получать удовольствие, оттого, что снимаете?».

— Да и такое было, что в кино получают удовольствие только актеры от процесса. Вот это такое правило.

— Типа это заказ и все. Что бывает в кино? Разве в кино бывает что-то кроме заказа?

— Давайте пригласи этого человека поговорить. (Смеются.)

— Пригласите, без меня. Ну, я хожу с протянутой рукой и ищу работу журналиста.

— В связи с этим, не будет ли эта пропасть расширяться между телевизором, кинопрокатом и Интернетом? Не уйдете ли в итоге Вы и Вам подобные, простите за такое словосочетание «Вам подобные», в Интернет? Не будет ли там расцветать настоящее искусство и культура?

— Не хотелось бы, потому что пока технология, мне кажется, не соответствует, т.е. кино большого экрана оно очень сильно дисциплинирует. Кино маленького экранчика…

— Дисциплинирует кого? Тех, кто делает его?

— Тут жестко — экран, кино, потом телевизор, а потом Интернет, действительно, так оно и есть.

— На большом экране видно все — и работа с кадром, работа с актерами совершенно другого уровня, потому что ты понимаешь, что «вылезет» обязательно любой огрех. А вот какой-то неправильный цвет в самом углу экрана, какой-то осколок, лежащий не там, какой-то неправильный натюрморт — все это будет заметно. А в маленьком окошечке можно как-то более наплевательски к этому относиться. Такой самодисциплины тяжело будет добиться. Не хочется уходить в Интернет. Интернет как один из носителей, я поддерживаю двумя руками и категорически против того, чтобы делать его каким-то закрытым и контролируемым. За исключением проявлений откровенного экстремизма, призывов к насилию, убийствам и так далее. Не хочется быть маргиналом, т.е. и в мейностриме не хочется существовать, но мне бы очень не хотелось, чтобы меня воспринимали как режиссера «арт-хаусного» кино. Человека, который не способен вернуть деньги, вложенные в проект. Поэтому очень бы не хотелось. Я вижу такую тенденцию, но не хотелось бы маргинализироваться в таком киношном плане, да и в политическом тоже.

— Ну что, Павел, спасибо. Спасибо, что пришли.

— Спасибо.

— Мы надеемся, что Вы будете продолжать это дело.

— Нет, Паша, я бы даже не так сказала. А если возникнут какие-то проблемы с картинами, надеюсь, что мы еще раз встретимся. Мы надеемся, мы встретимся, и будем считать количество многих, миллионов или сотен тысяч зрителей, которые придут в кинотеатры и посмотрят картину, которую, мне кажется, что смотреть надо, конечно же, в кинотеатре, потому что все-таки эта картина еще и соборная. Вот эта коллегиальная тишина в зале в конце, когда идет список погибших, и люди встают — это тоже какое-то… Перед видео ты не встанешь молча и не подумаешь о том, что произошло на самом деле в твоей стране. Вот это, мне кажется, важно. Но и, надеюсь, что мы будем иметь возможность, может быть, какие-то обсуждения будут в обществе. Это, как бы, оптимистический ход развития событий, но, я думаю, что даже при пессимистическом, мы найдем возможность еще обсудить это.

— Я думаю, что даже при самом оптимистическом, если вы возьмете «Оскара», вы все-таки к нам придете. Снизойдете до нас. В противном случае мы Вас сами найдем.

— Я не настолько оптимист, но надеюсь на следующую встречу. А по поводу ощущения после просмотра, действительно, хочется, чтобы было кино, потому что мне очень важно было видеть лица людей, которые выходят из зала, и как они смотрят друг на друга. Они понимают, что они не одни и что им тоже важно жить в мире, чтобы их дети жили в мире, чтобы люди любили друг друга, а не убивали. Это ощущение в кинозале намного более объемно.

— Спасибо!

— Спасибо Вам.

Все материалы раздела «Пресса»


Навигация

Россия 88
драма, 104 минуты.

«Самарский районный суд определил: производство по гражданскому делу №2-25/10 по представлению прокурора Самарской области о признании видеофильма «Россия 88» экстремистским прекратить, в связи с отказом истца от иска.»

Смотрите легальную копию.

Специальный приз «Событие года» на Национальной премии кинокритики и кинопрессы «Белый слон» 21 декабря 2009 года

Премьера фильма «Россия 88» на Berlinale 2009 в рамках программы «Panorama» 6 февраля.

Специальный приз жюри и приз Гильдии киноведов и кинокритиков на фестивале «Дух огня».
25 февраля.

English version

© 2009—2017 2PLAN2.

Создание сайта — Элкос (www.elcos.ru)